Улыбка художника на портрете времени

Если бы Лютфали Абдуллаев сыграл в жизни только одну роль – Вели из музыкальной комедии «Аршин мал алан», он уже остался бы жить в памяти народа как один из любимейших артистов. Фильм, вышедший на советские экраны в 1945 году, стал своего рода визитной карточкой нации. Здесь сошлось все: и гениальный первоисточник, где жанр оперетты поднят Узеиром Гаджибековым на уровень великолепных художественных обобщений; и замечательно точный подбор актеров (чего стоили популярный уже к тому времени Рашид Бейбутов и красавица Лейла Бедирбейли); и талантливая режиссура Рзы Тахмасиба в соавторстве с Николаем Лещенко. Что же касается конкретно образа Вели, то в интерпретации Лютфали Абдуллаева он достойно вписался в мировую традицию ярких типажей слуг (ведущую свое происхождение еще от комедии del arte), достаточно вспомнить Санчо Пансу, Лепорелло, Осипа из «Ревизора».

Всех этих обаятельных героев роднит некая амбивалентность самой ситуации, когда персонаж второго плана, находящийся вроде бы в тени главного, оказывается яркой, самодостаточной личностью. Отсюда – с одной стороны, стремление подражать своему хозяину, а с другой, – чисто народная характерность и соленый юмор. Именно эти качества в полной мере присутствуют в игре азербай­джанского комика. Достаточно вспомнить первую сцену, когда Вели в скорбной позе сидит на полу, копируя глубокую печаль своего господина, а потом, буквально налету подхватывая различные настроения хозяев, меняет выражения лица и позы. А его знаменитый танец – ведь эти вихляющие, комичные движения – попытка подражания господам; конкретным же объектом копирования становится тетка Джахан – это ли не гениальная находка!

И все-таки в образе, созданном Лютфали Абдуллаевым, есть нечто такое, что выводит его и за рамки типажа слуги, и за рамки комедии ситуаций. Ведь по большому счету артисту удалось создать некий обобщенный народно-национальный характер, обаятельный и узнаваемый, ну, вроде Швейка, или Уленшпигеля, или Деда Щукаря. Этот бесконечно теплый, искренний и наивный взгляд, словно выражающий готовность всего себя вывернуть наизнанку в ответ на что-то хорошее, и в то же время переменчивость настроения, мгновенно переходящего от радости к печали, или досаде, или недоверию; эта способность подмечать смешное во всем, включая самого себя; это легкое, радостное восприятие жизни, не отменяющее, конечно же, и заботу о собственных интересах и кошельке, – все бесконечно типично и узнаваемо.

Дуэт Вели и Телли – одна из лучших сцен в фильме, она вырастает до символа житейской мудрости простых людей. Это дочка бека могла себе позволить влюбиться в простого человека, не думая о таких вещах, как средства, на которые предстоит жить. Служанка же Телли, в первую очередь, задает будущему жениху вопрос: «Пулун вар (а у тебя деньги есть?), на что Вели отвечает: «Вар, вар (есть, есть)» с таким неподражаемым, слегка удивленным выражением лица, что сразу становится ясно: скопленный капиталец для него – нечто само собою разумеющееся. И подобных деталей, оригинальных штрихов, свидетельствующих о замечательной способности артиста подмечать характерное в окружающей жизни, о его художественном воображении, о виртуозной актерской технике, – в фильме множество. При этом для зрителя совершенно очевидно, что многое делается чисто интуитивно: главными средствами актерской игры становятся мимика лица и пластика движений.

Самое время рассказать о творческой биографии артиста, ведь любое высокое искусство имеет свои истоки и, как правило, связано с понятием школы. И вот тут перед нами раскрывается феномен яркого самородка, потому что Лютфали Абдуллаев актерскому мастерству нигде не обучался. И если говорить о путях развития артистического мастерства, то здесь, по-видимому, определенную роль сыграли не столько семья и учителя, сколько среда и время.

Родился он в 1914 году в азербайджанском городе Нухе (в 1968 году ему было возвращено исконное название Шеки, как именовался он в феодальные времена). Этот живописный горный уголок, расположенный близ границы с Грузией, был когда-то центром албанской государственности, о чем свидетельствуют сохранившиеся и поныне церкви. Главной же архитектурной гордостью города является Дворец Шекинских ханов, красота которого не в последнюю очередь связана с оригинальным искусством «шебеке», своеобразной мозаики, составленной из деревянных брусков и цветных стекол. Изюминка – в том, что нет никаких гвоздей или каких-либо склеивающих веществ.

Если же говорить о литературе, музыке, театре, то достаточно упомянуть, что именно в Шеки родился Мирза Фатали Ахундов. И хотя жизнь и деятельность крупнейшего драматурга-просветителя проходила за пределами родного города, творчество его, конечно же, стимулировало появление всевозможных драматических кружков, даже во дворах домов. Как в любом азербайджанском городе, в Шеки функционировали и музыкальные меджлисы, на которых исполнители мугамов выступали перед знатоками. Но семья, в которой родился будущий артист, не имела отношения ни к музыке, ни к театру: отец – Амир киши был довольно крупным торговцем, занимавшимся продажей лошадей и ковров.

Рассказывают, что мать – Гюляра ханум прекрасно пела и танцевала, и, по всей вероятности, музыкальные способности мальчик унаследовал именно от нее. Но, кроме пения, ему еще больше нравилось смешно изображать окружающих. Из ярких впечатлений детства – приезд в Шеки артистической труппы со спектаклем «Аршин мал алан». Двенадцатилетнего подростка так очаровал спектакль, что он решился подойти к исполнявшему роль Вели Ахмеду Анатоллу и сказать, что он тоже хочет играть на сцене, вот так же, как он. Что мог посоветовать известный артист мальчугану – для начала нужно получить музыкальное образование, а потом – видно будет.

Прошло некоторое время, и юноша отправился в Баку, полный не совсем ясных планов, но уверенный в своих способностях. Это была середина 20-х годов, когда идея всеобщей грамотности объединила интеллигенцию и государство не только общими лозунгами, но и конкретными деяниями. Известно, например, как пропагандировал европейское музыкальное образование Узеир Гаджибейли, какой энтузиазм он проявлял в выявлении отечественных музыкальных талантов.

Вот и Лютфали Абдуллаев на этой волне был принят в класс валторны в Музыкальный техникум. Однако вскоре молодому человеку надоело воевать с непослушным, издающим фальшивые звуки инструментом, и он это дело решил бросить. А тут еще подвернулась возможность устроиться на работу в хор Государственного театра оперы и балета, благо, и слух, и голос у него были превосходными. Так он в первый раз очутился в музыкально-театральной среде. В архиве артиста сохранилась фотография того времени, где солисты хора запечатлены вместе с композитором Муслимом Магомаевым, работавшим в то время главным дирижером театра.

Именно в эти годы началась дружба между Лютфали Абдуллаевым и оперным режиссером Шамси Бадалбейли; дружба, которую оба пронесут в тесном переплетении творческих и человеческих перипетий через всю жизнь. Очевидцы рассказывают, что у Шамси Бадалбейли была даже специальная книжка, которую он назвал «Лютфалинаме» и в которую записывал разные байки и истории, связанные с его колоритным другом. Но все это будет значительно позже, когда, связав свою судьбу с Театром музыкальной комедии, оба станут крупными, значимыми фигурами в артистической жизни Азербайджана.

Думается, что сам факт открытия в Баку в 1939 году Государственного Театра музыкальной комедии можно рассматривать как нечто символическое, закономерно отразившее вкусы и настроения азербайджанского общества. Ведь этот жанр пользовался невероятной популярностью, начиная с появившихся в десятых годах ХХ века трех оперетт Узеира Гаджибекова. Мелодичные, остросюжетные, с хлестким текстом (недаром многие выражения стали впоследствии крылатыми), эти первые образцы европейского музыкального театра стали ярким отражением того духа просветительства и устремленности к европейским ценностям, которым была охвачена азербайджанская художественная интеллигенция того времени.

Правда, по поводу путей реализации этих идей шли острые споры, выплескивающиеся на страницы демократической печати. В частности, многие считали обращение к такому «легкому» жанру, как оперетта, нецелесо­образным. При том плачевном состоянии, которое являет собою азербайджанское драматическое искусство, народ нужно воспитывать не на «оперетках», а на серьезных драмах – примерно так, в частности, писал, полемизируя с Гаджибековым, известный журналист того времени Мамедов-Ахлиев. Но в том-то и дело, что музыкальные комедии Гаджибекова выходили за рамки оперетты в привычном понимании.

Сейчас уже, анализируя их в контексте мировой традиции, можно сказать, что это было первое в истории жанра обращение к социальной тематике, предвосхищение многих подобных явлений середины ХХ века (взять хотя бы американские мюзиклы с их острой злободневностью). А тогда обладавший не только музыкальным, но и литературным, публицистическим талантом Узеир бек просто каким-то внутренним наитьем почувствовал, что именно на демократическом языке оперетты можно говорить с широкой публикой о самых животрепещущих общественных проблемах. И время показало, что он не ошибся.

Именно с его легкой руки жанр музыкальной комедии с ясно просматриваемым социальным подтекстом прочно утвердился в истории азербайджанской музыки и успешно развивался в течение всего советского периода. К оперетте обращались Фикрет Амиров и Солтан Гаджибеков, Сулейман Алескеров и Сеид Рустамов, Рауф Гаджиев и Тофик Кулиев. Справедливости ради скажем, что этому способствовал в немалой степени и сам дух советской эпохи, на знамени которой была написана так называемая «борьба с пережитками прошлого»; и где, как не в оперетте, эту самую борьбу передовых и отсталых элементов можно было выпукло и наглядно отобразить.

Но творчество композиторов в немалой степени стимулировало и существование таких высокопрофессиональных актеров, как Насиба Зейналова, Лютфали Абдуллаев, Башир Сафароглы, Мюнаввар Калантарлы, Гаджибаба Багиров, Сиявуш Асланов и многие другие. Именно их самобытное искусство наполняло плакатные перипетии ходульных положительных героев, всех этих строящих социализм «передовых доярок» и «отважных комсомольцев», неоднозначностью скрывающейся за громкими лозунгами жизненной правды. Как правило, носителями подобного реализма становились или персонажи, воплощающие те или иные не подвластные времени человеческие пороки или просто колоритные типажи, какие часто встречаются опять-таки во все времена.

Борьба «за светлое будущее» закончилась, как известно, в 90-е годы, и жанр оперетты потерял свою популярность. Но яркие типажи, созданные выдающимися артистами, превратились не только в незабываемые страницы истории азербайджанского искусства, но и в нарицательные имена, которые помнит и любит народ. В качестве примера можно привести два фильма с участием Лютфали Абдуллаева. Первый из них – не что иное, как перенесенная на экран оперетта Сулеймана Алескерова «Улдуз», где артист создал обаятельнейший образ Магомеда Магомедовича Магомедова.

Герой занимает должность заместителя директора научно-экспериментальной базы по растениеводству, расположенной на территории колхоза, но все, что связано с этой стороной его жизни, остается за кадром. Крупным же планом показан добродушный и мягкотелый толстяк, находящийся целиком и полностью под каблуком у своей жены (этакая пани Тереза из «Кабачка 13 стульев»). И опять же шаржированная ситуация абсолютного послушания и даже ужаса перед красивой властной женщиной, называющей себя на европейский манер «Назик», приобретает неоднозначность и психологизм, благодаря тому, что Лютфали Абдуллаев играет не типаж, а живого человека со своим собственным ощущением жизни.

Характер его раскрывается уже с первого появления на сцене, когда он слушает стихи своего приятеля – старого холостяка, решившего жениться на молоденькой студентке. По лицу Магомедова видно, что эта сумасбродная идея восторга у него не вызывает, но вслух он не выказывает ни порицания, ни удивления, а произносит лишь одно слово: «Разыдыр? (Она согласна?)» – остальное договаривает его мимика. Ну и конечно, классикой жанра является знаменитая сцена-дуэт с Насибой Зейналовой, столь же комичный, сколь и трогательный в своей лиричности. Изюминка всей ситуации – в неожиданном сюжетном повороте, когда герой предпочитает своей амбициозной и гламурной супруге простую птичницу. И это внезапно обнаружившееся родство душ двух не очень молодых людей сыграно обоими актерами с поистине виртуозным балансированием на грани лирики и гротеска.

Во втором музыкальном фильме под названием «Где Ахмед» (музыка Рауфа Гаджиева) Лютфали Абдуллаев, исполняя роль «товарища Зулюмова», создает вечно живой типаж чиновника, подобострастно сгибающегося в три погибели задолго до того, как войти в кабинет начальника, и в то же время презирающего всех, кто занимает, по его мнению, низкое положение в обществе. Брезгливо оброненная им фраза «Простые колхозники, а держат себя как депутаты» – из ряда немеркнущих метафор на все времена.

Выпуклость и тонкость штрихов отличали игру Лютфали Абдуллаева во всех создаваемых им на театральной сцене образах, будь-то хвастун и бахвал Дурсун из оперетты Сеида Рустамова «Дурна», или назадачливый простак Гяхраман из «Гезюн айдын» Фикрета Амирова, или дворянин местного разлива Султан бек, с превеликим удовольствием выдающий свою дочь замуж за купца Аскера, или любимейший в народе Мешеди Ибад – со всеми его вечно живыми особенностями национального бизнесменства, включая неистребимое желание казаться «образовольским». И всегда в его игре присутствовала большая доля импровизационности, которую он умудрялся добавлять даже в тексты, вызывая восторженную реакцию зала.

Интересно, что в своей жизни Лютфали Абдуллаев ни мимикой, ни повадками не походил на создаваемых им персонажей. Как это собственно и происходит в случае с большими художниками, многое он черпал из окружающей жизни: то приметит чью-то характерную походку, то остановит свой взгляд на чьей-то колоритной манере разговаривать, смеяться, сердиться. К тому же он обладал столь ценным в актерском ремесле качеством, как великолепная память. Например, как-то он, шутки ради, воспроизвел наизусть, не понимая ни слова, целый кусок немецкого текста, который, готовясь к лекции перед студентами, разучивала его супруга Севда ханум Пепинова. Здесь искусствоведческие размышления стоит переключить в плоскость лирики и рассказать красивую историю любви, служащую наглядным подтверждением истины о взаимном притяжении противоположностей.

Они разнились во всем: она – высокая, статная, он – небольшого роста; она получила хорошее образование и посвятила себя преподаванию, он – самородок, артист с ярко выраженным интуитивным началом; ее отличали очень сдержанные манеры, не допускающие панибратства, а он, даже в зените славы, всегда был очень прост и открыт любому общению. Но самая главная противоположность, как источник остальных, заключалась в разнице происхождения. И об этом стоит рассказать подробно, так как Севда ханум родом из семьи, представленной достаточно знаковыми и яркими для страны именами.

Начать стоит с бабушки – Хадиджи ханум Абдурахмановой, которая была татарской княжной (в свое время Петр Первый даровал дворянство ее предку, оружейных дел мастеру). Две сестры – Хадиджа и Зейнаб (родом из Ташкента) получили образование в знаменитом Смольном институте в Петербурге. Это было начало ХХ века, для Баку – время нефтяного бума, широко распахнувшего двери в Европу и давшего мощный толчок развитию во всех областях. Строились красивые здания, оказывалась помощь бедным, открывались школы, посылались на учебу за границу одаренные молодые люди. Все это считалось богоугодным делом, поэтому во всем этом активно участвовали не только горстка энтузиастов-интеллигентов, но и миллионеры, число которых росло буквально на глазах. Среди них – Зейналабдин Тагиев (в одночасье ставший миллионером безграмотный рабочий), способствующий европейскому образованию своих соотечественников больше, чем кто-либо другой.

Как-то, гуляя по Невскому, сестры Абдурахмановы увидели объявление о том, что на другом конце империи, в открывающуюся женскую семинарию требуются преподавательницы-мусульманки. Обе, не раздумывая, откликнулись на этот призыв (деньги на дорогу им выслал Тагиев, при активном участии которого и была построена эта школа). Так сестры очутились в Баку и, как оказалось, на всю жизнь. Вскоре Хадиджа ханум вышла замуж за Гасан бека Агаева. Этот молодой человек, выходец из Гянджи, на средства того же Тагиева получил образование в Москве, где окончил медицинский институт. Вернувшись в Баку, он активно включился в кипящую жизнь свободомыслящей интеллигенции, печатался как журналист во многих прогрессивных изданиях, а во времена АДР занимал пост заместителя председателя парламента.

Жизнь Гасан бека трагически оборвалась в 1920-м году, в возрасте 45-ти лет он погиб в Тбилиси от пули террориста. Одна из трех его дочерей, рожденных от брака с Хадиджей ханум, Хуршид ханум стала первым азербайджанским музыковедом, сподвижницей Узеира Гаджибекова, автором первой монографии о его творчестве. Муж ее – Ахмед бек Пепинов (по происхождению турок-месхетинец) также был видным общественным деятелем. Окончив Горийскую учительскую семинарию, а потом экономический и юридический факультеты МГУ, он был прекрасно образован, знал несколько языков. В правительстве АДР занимал пост министра земледелия и труда, был автором проекта земельной реформы. В советский период некоторое время занимался публицистической деятельностью, но в партию большевиков не вступил; в 1937 году Ахмед бек был расстрелян.

Маленькую Севду (фактически с шести лет) воспитывала бабушка Хадиджа. Жизнь дочери «врага народа», как можно легко предположить, была отнюдь не усыпана розами. К счастью, ее тетя, Назакет ханум, родная сестра матери, преподавала в Институте иностранных языков и поспособствовала тому, чтобы прекрасно владеющей немецким языком племяннице не чинили препятствий. Так 17-летняя Севда стала студенткой отделения немецкого языка. Как-то, а происходило все это в голодном 1943 году, она зашла пообедать в столовую для работников культуры. Вот тут-то и произошла ее встреча с молодым человеком с артистическими повадками и невероятно теплым взглядом. А тот сразу влюбился без памяти и, не долго думая, по простоте душевной, послал сватов. Но не тут-то было. Хадиджа ханум даже разговаривать не стала с каким-то необразованным плебеем, к тому же сом­нительной профессии: «Ладно бы драматическим актером был, а то клоун»…

После выхода в свет фильма «Аршин мал алан», прославившего Лютфали Абдуллаева на всю страну, он снова решил попытать счастья, и вновь, как и в предыдущий раз, в роли свата выступил его закадычный друг Шамси Бадалбейли. Теперь у обоих был такой весомый аргумент, как звание лауреата Сталинской премии. Но и на этот раз, когда не сильно владевший русским языком Лютфали, исковеркав трудно произносимое слово, назвал себя «лаурьянтом», разговор с обоими был в одночасье окончен. В жизни артиста наступил очень тяжелый момент, он стал пить, особенно, когда узнал, что Севда Пепинова вышла замуж.

Правда, брак этот очень быстро распался, но как раз об этом-то ему было неизвестно. И вот в 1957 году, спустя 15 лет (!) – новая встреча, опять, как и в первый раз, случайная. На этот раз бабушка Хадиджа дала свое согласие на брак любимой внучки. И как же была удивлена Севда, когда буквально на следующий день после свадьбы, ее Лютфали куда-то вдруг озабоченно засобирался, чуть ли не с утра пораньше. На ее недоуменный вопрос он ответил: «Пойду, навещу Хадиджу ханум, может, ей что-то нужно»…Такой был человек…

Он вообще любил помогать людям: в то время деятели искусства обладали в обществе очень большим авторитетом, и он, буквально боготворимый народом (в том числе и большими начальниками), с превеликой охотой откликался на просьбы не только бесчисленных родственников, но порою и вовсе не знакомых людей. Может, он помнил про свои жизненные трудности, и ему льстило осознание теперешних своих поистине безграничных возможностей, а может ему просто нравилось приносить людям радость. Нередко его день так и начинался – с похода в какие-то высшие инстанции по просьбе такого-то. Однажды, когда дочь спросила его, а знает ли он человека, за которого так хлопочет, он ответил примерно так: «Если к тебе обратились, нужно помогать, не рассуждая при этом, хороший это человек или плохой»…

К супруге своей он относился с большим уважением, обеспечив поистине королевскими условиями быта (при том, что та была великолепной хозяйкой), предоставил возможности заниматься наукой. Защитив кандидатскую диссертацию, Севда Пепинова более 30-ти лет преподавала в институте иностранных языков, занимая долгие годы должность заведующей кафедрой практического немецкого языка. А семейная жизнь ее продлилась всего 16 лет: 9 декабря 1973 года Лютфали Абдуллаев скоропостижно скончался. Ему было всего 59. Остались две девочки: Хуршид было 14, а Гюльнаре – 11, так что «подымала» детей Севда ханум сама. Помню, с каким удивлением одна моя знакомая рассказывала, что видела Севду ханум стоящей в длинной очереди в магазине, при жизни ее мужа подобное было попросту невозможно.

Обе дочери связали свою жизнь с искусством: Хуршид, окончив фортепианный факультет, впоследствии освоила старинный инструмент и стала первой в Азербайджане клавесинисткой, она преподает в Бакинской музыкальной академии и дает концерты, а Гюльнара работает режиссером на телевидении, несколько лет назад она выпустила фильм о своем отце. На доме, где жил Лютфали Абдуллаев, еще при жизни Севды ханум (ее не стало в 2002 году) был установлен его скромный барельеф, а в большой гостиной в доме Абдуллаевых рядом с роялем, подаренным когда-то маленькой Севде ее отцом Ахмед беком Пепиновым, красиво убран уголок с фотографиями артиста. Недавно в эту комнату случайно попали люди в милицейской форме, из тех нынешних, которые, мягко говоря, никакого отношения не имеют не то что к искусству, но и к культуре. То ли опрос какой-то проводили, то ли жалобу чью-то рассматривали. И вдруг их взгляд упал на стену, увешанную фотографиями. «Так значит здесь жил Лютфали Абдуллаев, тот самый…». Помолчав, с чувством произнесли: «Аллах она ряхмет елесин»…

Share.

Leave A Reply